Коммунальные квартиры. Много о них написано фельетонов и судебных очерков. В конечном счете они были построены или переделаны из других строений, чтобы люди получили хоть небольшой, но свой уголок, и то, что с ними сопряжено, является злом меньшим, чем оставлять людей совсем без жилья. К тому же предполагалось, что это временно и по мере роста экономической мощи государства все будут переселены в отдельные квартиры. Этого, к сожалению, не произошло до сих пор и множество людей, как говорится, мается по коммуналкам. Судя по всему, эта проблема решится очень не скоро.
Так вот, о коммунальных квартирах. Когда я учился в геологоразведочном училище, более года я ходил в одну такую квартиру. Один из моих городских друзей женился и молодой семье дали комнату в такой квартире. Прежде он жил в бараке и там было гораздо хуже.
В первый же выходной он пригласил меня к себе и дал адрес.
И вот я подошел к двухэтажному дому с одним подъездом, поднялся на второй этаж и у двери с указанным номером нажал кнопку электрического звонка. Таблички или бумажки с указанием, кому и сколько раз звонить, не было. Дверь открылась. В длинном коридоре горела тусклая лампочка, в дверях стоял худущий высокий подслеповатый старик.Часто мигая безбровыми веками, он воззрился на меня. Я стоял не шевелясь и старик, мигнув раз с десяток, спросил дребезжащим голосом: — «Вам к кому?»
— К Казариновым, — отвечал я. Глаза привыкли к полумраку и я увидел, что открылось несколько дверей, и с десяток пар глаз с любопытством изучали меня так, что я несколько смутился.
Дедок пошамкал дряблыми губами, не нашел возражений, отступил на шаг назад и протянул руку: — «Сюда проходите.»
Я перешагнул порог и открыл первую дверь направо, единственную не открывшуюся при моем появлении. Позже я довольно-таки познакомился с расположением этой квартиры и ее обитателями. По правой стороне в ряд располагались три комнаты, узкий, чуть шире двери коридор, по левой стороне — две двери и далее кухня, двери не имевшая. Прямо по ходу была еще одна дверь, за которой находился совмещенный санузел. Он был достаточно просторный, месяца через три это помещение перегородили, пробили в стене еще одну дверь, к общему для всех удовлетворению.
Этому предшествовали длительные судебные склоки. Я не вникал в эту историю, помню, что между жильцами, исключая молодых, шла настоящая война. Жильцы творили друг другу мелкие пакости, скандалили по любому поводу. Сначала имелся один общий электрический счетчик, но при дележке счета за использованную электроэнергию дело доходило до зуботычин. Я уже имел возможность видеть пять одинаковых счетчиков, размещенных под потолком в коридоре.
У двери в ванную комнату также было прибито пять выключателей. Мой друг сразу показал мне свой черный, крайний выключатель и предупредил,чтобы я при случае пользовался только им. Пучок проводов уходил под потолок, проходил сквозь дырку в стене и разветвлялся в санузле, каждый к своей лампочке. Мне встретилась квартира, где жильцы относились друг к другу жестко, бескомпромиссно, и мне порой казалось, что они при этом испытывают какое-то удовлетворение. Может быть, так оно и было, ведь жизнь их приобретала некую остроту. Но моего друга с женой это почти не касалось, их оставляли в покое, а когда у них появился первенец, всеми это было встречено доброжелательно.
Я почти не пишу о встрече с другом, да и что там интересного. Встретились, посидели, распили бутылку портвейна. Сейчас мне интересна эта квартира, жизнь в ней. В общем-то хорошие люди превращали порой жизнь соседа в кошмар. В отсутствие друга, позже, когда меня уже хорошо знали, меня приглашали иногда в ту или другую комнату и я побывал во всех.
Ставили чай с печеньем, жаловались на извергов-соседей, не дающих житья и настойчиво интересовались, что говорят про них соседи, у которых я побывал на прошлой неделе или третьего дня, вываливая на них при этом кучу грязи. Мне почему-то легко было с ними разговаривать, я говорил кучу ничего не значащих слов, ограничивался легкой критикой по адресу предмета разговора и всегда со всеми был в ладах.
А моменты были интересные. Как-то я у приятеля заночевал. Спал долго, встал, пошел
умываться, дверь не закрывал и она немного отошла. Я стоял, вытираясь полотенцем и в проеме двери видна была кухня. Одна женщина, кстати, учительница, пекла там пирог, залепила верх и собралась было поставить его в духовку и тут у нее внучка маленькая гостила, заплакала, то ли ещё что, только она опрометью выскочила из кухни и помчалась к себе. Тут же к ее пирогу подскочила караулившая в коридоре соседка, худенькая, остроносая тетя Галя. Она быстро ногтем прочертила посредине, приподняла верх пирога с одной стороны, что-то натрясла туда другой рукой и залепила все, как было. Позже выяснилось, что этот рыбный пирог был дополнен горсточкой дохлых мух. Скандал был жуткий. Я этого не видел, потом уже рассказывали, били посуду и рвали волосы друг другу.
Мыться каждый приходил со своим мылом. Это понятно, но потом это мыло уносили к себе. Если кто его случайно оставлял, то рисковал оцарапать руки загнанным туда поперек куском иголки или гвоздиком. В кухне на одном шкафчике стояла большая кастрюля с крышкой, соединенной с одной стороны шарниром, а с другой были приклепаны две дужки для замка. В действии, правда, я эту кастрюлю не видел.
Нельзя было повесить одежду в коридоре, так как она быстро лишалась пуговиц, а в карманах появлялись обломки бритвенных лезвий.
Старик, встретивший меня, болел желудком, имел дурной стул. Когда в кухне никого не было, он заходил туда и сильно портил воздух. Он делал это редко, выгадывая такой момент когда его невозможно было поймать, но когда такое случалось, то просто нет слов.
Когда на кухне расходились стариковские извержения, тетя Галя, накричавшись вволю, иногда поджигала вату. В таком разе мы покидали комнату и зайти туда было можно не раньше, как через полдня.
