Несколько дней Генка протирал и смазывал теодолиты и нивелиры, устанавливал и проверял рейки. Напарник у него был высокий молчаливый латыш Кудис, прекрасный специалист своего дела. Родители его были высланы сюда еще до войны, а он укоренился здесь.
Позже Генка видел его жену, низенькую вертлявую хохотушку, слова из нее сыпались как горох. Более контрастную пару трудно было представить. За время работы с Кудисом Генка не услышал от него, наверно, и двух десятков фраз. Как-то Петр Иванович остановил Генку в коридоре:
— Я вижу, — улыбаясь, сказал он, — у вас с Кудисом идет дело?
— Не знаю, — ответил Генка, — он мне ничего не говорит.
— Вот то-то, что не говорит. Если что не так, он бы мне сразу сказал. Если что не по нем, он этого терпеть не может. А он помалкивает. Молодец.
Генка не понял, к кому относится последнее замечание, потоптался на месте и направился к Кудису в девятый кабинет надписывать пикетажные книжки.
Зато Сергей Петрович любил поговорить. Он аккуратно, как на службу, каждый вечер при ходил к Генке в палатку. Накуриваться он старался на улице и атмосфера была более-менее терпимой. Отношения между ними установились дружеские, доверительные. Старик рассказывал про удивительные случаи, происходившие с ним или его знакомыми. Возможно, кое-что он и приукрашивал, но рассказывал он просто мастерски. Раза два вечерами приходила Марья Антоновна. Завидев старика, она сказала: — А, балабол старый здесь. Ты, Гена, его не переслушаешь. Брехать он горазд. Вот и к Васе моему, бывало придет, срамотищу свою сунет в рот, прям дышать невозможно, и буровит, и буровит, как только язык не сломает.
— Ты что, Марьюшка, старика-то срамишь, — Сергей Петрович вроде как даже расцвел, — Василия-то твоего я шибко любил, настоящий был таежник. Вот помню…
— Ну ладно, Петрович, пойдем ко мне посидим. Гена, одевайся. Васе-то моему уже год скоро как… Ничего не хотела делать, а вот увидела Сергея Петровича, так прямо сердце перевернулось. Ну идемте.
И опять Генка сидел на знакомой кухне. Негромко переговаривались Марья Антоновна с Сергеем Петровичем. Несколько раз из комнаты выглядывала черноглазая девочка или девушка, как сказать про тринадцати-четырнадцатилетнюю.
Генка поймал себя на мысли о том, что пока все встреченные им новые знакомые, относились к нему да и вообще ко всем со вниманием и заботой, старались как-то помочь и не отмахивались досадливо. Разве только глупая курица Николая Григорьевича… Конечно, Генка и его дружки слышали краем уха, что в поселке и в Сургуте творятся и темные дела, вплоть до того, что кто-то кого-то зарезал, но здесь не хотелось и думать о чем-то таком.
В конце недели вернулись Игорь с Сашкой, оживленные и уже пропахнувшие таежным духом. Они рассказывали, как на вертолете летали по точкам, выгружали в рабочие партии инструмент, оборудование, продовольствие.
— А еще, — горячился Игорь, — прилетели, сели на лесную поляну — никого. Зачем прилетели? А Михаил Дмитриевич нагрузил нас, сам навьючился, как верблюд, и пошли. Долго шли,часа два, устали, спасу нет. Вышли к маленькой речушке, а там на берегу стоит избушка на столбах. Метра чуть не три столбы, торчат из земли. А рядом лежит лестница, мы ее подняли, приставили. В избушке дверь маленькая. Я туда пролез, все принял, упаковал и назад. А лестницу опять рядом положили.
— А к нашим ребятам не прилетали? Как они там?
— Нет, у них все раньше было заготовлено. Мы даже близко от них не были. А ты тут чем занимался?
— Да так, инструмент в порядок приводим, сегодня целую машину привезли. У одного теодолита ось здорово погнута, наверно, списывать придется.
— Вот видишь, у тебя здесь тоже свои заботы.
