В тот год было жаркое лето. Три месяца назад на западе закончилась тяжкая опустошительная война. Все еще переживали радость великой победы и кто мог, собирались после дневных трудов на просторном станционном перроне. Почти каждый день кого-то встречали. Возвращались демобилизованные воины старших возрастов и раненые из госпиталей. Пришел с запада очередной поезд. Возле каждого вагона крутилась кучка народа, а у заднего вагона она была особенно большой.
Тогдашние пассажирские вагоны заметно отличались от нынешних. Ступеньки дальше были выдвинуты в стороны и при закрытых дверях на них, пожалуй, можно было даже сидеть. В только что прибывшем поезде к ступеньке заднего вагона длинным узким ремешком был обмотан несколько раз спеленутый узелок, захлебывающийся в плаче. Подбежавшие женщины развязали ремень, распеленали ребенка, это оказалась грудная девочка трех-четырех месяцев, она уже осипла от крика и только беспомощно сучила ножками.
— Дарья, Да-а-рья, — закричали женщины. Подошла Дарья, могучая женщина средних лет, у нее имелась своя девочка, чуть старше подкидыша.
Сначала она отмахивалась и даже пятилась, но подружки не пускали ее, подталкивали и говорили наперебой. Наконец она согласилась, взяла девочку и ушла с ней в помещение конторы.
Были, естественно, споры, куда девать эту девочку, что с ней делать, но одна женщина была особенно настойчива. Звали ее Галиной, лет ей в ту пору было около сорока, жила она одна и после нескольких абортов не могла иметь детей. Девочка эта могла приехать только с соседней станции, тогдашние перегоны не превышали пятидесяти километров. Обращение к тамошним властям нисколько не выяснило ситуацию, после недели-другой мороки Галине разрешили оставить эту девочку, а жила она у ней с того самого дня. Кормилицы близко не нашлось и была эта девочка, как говорится, искусственницей, но выросла она впоследствии дай боже. Я до конца учился с ней в одном классе и выпускницей она была едва ли не самой крупной во всей школе.
Спустя несколько лет мои родители всей семьей приехали в тот же поселок, где и ранее жили неподалеку. Тетя Галя, как я ее звал, была материной подружкой и часто к нам заходила, но всегда без приемной дочки, та если и была на тот момент рядом с ней, никогда не заходила и оставалась за оградой, тетя Галя тогда комкала визит и быстренько прощалась.
Девочку эту назвали Лидой, будто где-то на пеленочном одеянии было вышито это имя. Как сейчас вспоминаю, считала она тетю Галю своей родной мамой где-то до третьего или четвертого класса, а потом рассорившиеся дуры-соседки просветили ее на этот счет. Как это было глупо и плохо! Лиду как подменили. Она стала дерзить, огрызаться по любому поводу, иногда до поздней ночи не заходила в дом. Почему-то очень уж комплексовала она по этому поводу и только наша старенькая учительница умела ее успокоить и уговорить.
Потом она внешне вроде бы успокоилась, так как ощущала всеобщее неодобрение таким поведением со всех сторон, но полной сердечности в отношениях с матерью так и не было.
Жила она дома, делала все, что нужно, но оставалась буковатой. Тетя Галя приходила к матери, жаловалась, отводила душу в разговорах и даже плакала.
Лида окончила школу, уехала на север, вроде как в Тобольск, поступила в какой-то техникум или училище, а вскоре вышла замуж за парня из нашего же поселка, который уже жил и работал там же, на севере. Примерно в то же время тетя Галя серьезно заболела. Родственников у нее не было никаких, лежала она дома, а ухаживали за ней соседки и подружки, мать время от времени тоже заходила туда и при ней состоялось историческое свидание Лиды с приемной матерью.
Кто то, скорее всего из соседей, разузнал ее адрес, написал подробное письмо и устыдил, как следует. Да и сама она повзрослела и свою глупую, неблагодарную сущность увидела в ином свете.
Мать потом рассказывала:
— Вот, значит, лежит Галина, тоскует, врачиха пришла, укол сделала, мы тут втроем сидим, рассуждаем. Вот уж осень подходит, а дров мало, на зиму не хватит, и своих-то дел много, мы уж и готовим по очереди и обихаживаем — то ее, в больницу ложиться не соглашается, вдруг дверь открывается, Лида забегает, бросает сумку где попало, на нас не смотрит, а сразу к матери, пала на колени у кровати и как закричит — заплачет — Мама, мамочка ты моя, что с тобой, родная ты моя! Володя ее в дверях стоит, головой в потолок упирается. Ну и мы все в рев.
И началась для тети Гали совсем другая жизнь. Дети увезли ее к себе, а дом она оставила соседке, у той сын Коля женился и поселился там. В следующую весну он прирубил к дому флигель, а тетя Галя приезжала каждое лето и жила на родине иной раз месяца три, а то и побольше. К молодым она не вязалась и отношения были самые прекрасные. Тетя Галя навещала подружек, ходила с ними по ягоды и грибы. Нередко она приходила к матери и всегда они беседовали весело и оживленно. Не меньше пятнадцати раз приезжала она в поселок и лишь когда стали одолевать старческие немощи, прекратила свои поездки. И долго еще она переписывалась с одной из подруг.
